midori_ko (midori_ko) wrote,
midori_ko
midori_ko

сказка о гадалке Ю

Пожалуйста, осторожнее - это страшная сказка. Впечатлительных прошу покинуть зал.
Последняя фраза принадлежит _comeback_. \


Каждый раз, когда Ю уходила, бабушка входила в комнату. Брала с полок, из ящиков, со стола каждую вещь, потом аккуратно раскладывала в своём порядке – чтобы было видно, что она была здесь, что это она всё сложила. Рваное штопала, грязное стирала. Некоторые вещи бабушка уносила, и Ю больше никогда их не видела.

Когда Ю ещё слушала ответы, она спрашивала: «Почему?» А потом перестала прислушиваться, разучилась - потому что всё время слышала Ответ. Бабушка что-то говорила, а Ю слышала только тоненький голос: «А-а-а-а».. это и был ответ. Чтобы разглядеть детали, надо было посмотреть мелодию. Чтобы посмотреть мелодию, надо было разложить вещи. Что угодно. Камни, книжки, тряпки. Так и началось. Раскладывала старые трамвайные билеты, рубли, конфеты, во дворе раскладывала опавшие листья, у реки – гальку, смотрела на небо – раскладывала облака. Надо было делать что-то с видимыми вещами, тогда невидимые распутывались. Тогда мелодии прояснялись. Иногда мелодий не было, тонкий голос не шёл ни вверх, ни вниз, не двигался вперёд. Тогда подробностей лучше было не знать – такая судьба закрывалась, в ней не было ни сил, ни времени. Ю слушала бабушку и мысленно раскладывала сухари на старом, не накрытом скатертью деревянном столе: долгая-долгая жизнь без перемен, единый и неделимый камень, окаменевшее страдание, оно не полетит, даже не покатится. Бабушка была такая. Ей бы зеркало… Но зеркал в доме не было, тем более таких.

С каждым днём Ю всё глубже уходила в невидимый клубок, в сплетения судеб, в узлы, навязанные на людях, в людей, завязанных как узлы, всё чаще ей казалось, что она знает, и она отражала всё, что могла охватить, охватывала всё больше, расширялась и всё больше теряла сама себя, всё больше уставала от своего – нет, уже чужого – бесконечного расширения, и отражала, отражала: прогноз хороший.. прогноз плохой.. Ю не могла понять, говорить ли людям, какой ответ они дают ей, какую мелодию она чувствует в их вечном крике. Иногда говорила, порой молчала, но не могла отказаться, просто не могла. Не переставала двигать руками и раскладывала, раскладывала то немногое, что могла слышать – многоголосое «а-а-а». Для одного человека, иногда для пары. Она догадывалась о далёких унисонах, о взаимных сопротивлениях и искажениях, но её слух не мог охватить даже часть мирового хора, она путалась, гасла и долго спала после того, как пыталась представить объёмный и безразмерный стон людей.

Сначала Ю думала, что если объяснить людям, как завязаны их судьбы, узлы развяжутся и станет легче. Она пела людям их мелодии – какими они стали бы, если развязать крик и отпустить голос лететь как голубя. Нет, ничего похожего. Случайные собеседники узнавали песни, которые поют по радио – если, конечно, не уходили сразу. Тогда Ю стала показывать им, как мотив ложится в вещи, и они смотрели с интересом, их губы шевелились, но она не слышала, что они говорят, потому что ждала, когда прекратится их истинный крик - что он вот-вот прекратится. Но он не прекращался. Дело не в том, что они не знали – поняла Ю. Дело в том, что они не могут знать. Даже если скажут им – они не смогут знать. И Ю замолчала. Она всё реже бывала дома, и бабушка напрасно мыла окна, рылась в нижнем белье Ю, чтобы та рассердилась, зря вкрутила новую лампочку..

Ю к тому времени перестала видеть вещи. На что бы она ни смотрела – всюду были только люди. Камни были людьми, муравьи – людьми, сосны, волны, трамваи... Мир потерял разнообразие, всё в нём стало людьми и знанием о людях – тем самым знанием, которое они не смогут получить, а без него не смогут измениться. Ю перестала чувствовать свои руки. По утрам ей казалось, что она дотрагивается до кружки с кофе мыслью, мыслью размешивает сахар, мыслью расставляет по местам исчезающие в кипятке крупинки («мальчик, не хочет учиться, целыми днями спит» или «женщина, никого не любит») и что на кухню она тоже пришла мыслью. Мальчик, присутствующий в растворённом сахаре, - тот, который спал целыми днями, потому что не хотел быть здесь, ночью придумывал истории про странные наказания, про виселицы, про людей, запертых в тесных железных костюмах, но мелодия у него была. А у женщины не было. Прогноз хороший, прогноз плохой – машинально думала Ю, и руки у неё дрожали.
Ложка упала на пол. «Прогноз плохой…» вслед ей успела подумать Ю – и вдруг перестала: мысль исчезла, мучение исчезло, осталась только нетерпеливая азартная злость. Ю решила погадать самой себе. - Только это, - злость и радость стучали в ней, как два пульса, - только это, больше – ничего. И так страшно. Но не правды страшно, и даже не того, что в этот раз не откроется. Страшно было от того, что в этот раз Ю не должна была раскладывать ни листья, ни кофейные зёрна – ничего такого, никакие вещи. В этот раз она могла гадать только на людях. Только это, только это - стучало в голове, как сердце у беглеца стучит.

Ю, по-прежнему не думая, сходила в комнату и вернулась с большим куском ваты. Разделила его на клочья, разложила на подоконнике. Вгляделась. Да, это были люди. Всё утро сидела у окна и всматривалась в ватные куски, на которых постепенно проступали кровяные пятна – гадала на людях, какой из них будет кровоточить. Пришла бабушка: «Что у тебя в волосах? Бигуди, что ли?» Ю тронула волосы. Ей бы зеркало.. Нет, не бигуди. Газетные полоски завязаны в узелки. «Люди? И тут тоже люди?» - Ю стала дёргать, тянуть, вытаскивать людей из волос. На них тоже проступала кровь. Ей было стыдно.
- На мне раны, - сказала Ю. Ей казалось, что она и говорит теперь мыслью.
- Попробуй вату приложить, - посоветовала бабушка. – Ищи, от какого куска сильнее кровь пойдёт.

Ю искала. Часы стояли. Птицы пели.
Птицы знают будущее, поэтому поют.
Tags: сказки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments