midori_ko (midori_ko) wrote,
midori_ko
midori_ko

Пирамида из синего пламени


Мы оживаем, когда принимаем решения. Я хочу рассказать вам о том, как принял решение. Оно было единственным в моей жизни – оно завершило меня. Нет, я не умер. Но тот, кем я становлюсь теперь, - уже не я. Его будущее непостижимо. А его прошлое – это я, и по мере того как настоящее проступает, прошлое всё больше превращается в ничто – в историю, полную треска и плеска, рассказанную идиотом, и вот уже мне трудно говорить об этом на языке, который был для меня родным – он кажется иностранным… или иностранным становлюсь я.

Меня тогда звали Средний. Я действительно застрял где-то посередине, между Младшим и Старшим. Я жил на окраине, в одном доме с братьями. Большой был дом, и как-то уживались. Соседи никогда не заходили – пьяный Младший имел привычку встречать гостей с топором. Объединяло нас и давнее прозвище, одно на троих. Они звали нас Рожами. "Как там Рожи? Спились поди?" А я не пил. Я читал запоем. До того как появился синий шар, я прочитал множество книг – «Гипноз для чайников», «Как сделать окружающих покорными», «Магия финансовых потоков», «Колдыринг реальности», «Зазывая духов»… Так что именно я сказал слова, с которых всё началось: «Он разумен. Он хочет завладеть ребёнком». Точно я. Им бы и в голову не пришло.

Дело в том, что у Старшего был сын. Брат вернулся однажды из города. Он там работал, жил в общаге, и я до сих пор не знаю, с чего это на те майские праздники он оказался на пороге нашего дома с полосатой сумкой и ребенком. Брат не очень разговорчив, и связного рассказа от него не дождёшься.
Я беспокоился за мальчишку. Только я за него и беспокоился. Пока Младший гонял на мотоцикле, а Старший работал с утра до вечера, я сидел с парнем. «Розу мира», помню, вслух ему читал. А мальчик улыбался. Только он улыбался не мне.

Я здорово испугался, когда понял, что к чему. Такого не бывает. Ни есть не хочет, ни спать, лежит в кровати – улыбается. Всё время улыбается. Зову его на кухню телик смотреть, он смотрит сквозь экран и туда улыбается. Неизвестно кому. И счастлив. Страшно счастлив.

Целыми днями дома, один с мальчишкой. С ума можно сойти. И я чуть не спятил, когда понял, что пацан меня не замечает. Он всё время – мне тогда сложно было это сформулировать – как будто без слов разговаривает с кем-то. С тем, кто его любит – и кого любит он. Огромная любовь, как солнце, была со мной рядом, и мне от этого было очень плохо, а я не знал, от чего. Всё время злился. Поцапался с Младшим. Потом со Старшим. Потом пришёл в комнату к мальчишке. Он опять улыбался. Я не выдержал. Тряс его и что-то говорил. «На меня смотри, на меня! Ты у меня поплачешь! Я с тобой знаешь что могу сделать?» Он перестал улыбаться, но был абсолютно спокоен. И тут я в первый раз заметил синий шар. Шар лежал на подушке. Маленький, мне показалось – пластмассовый. Шар поднялся над подушкой и поплыл к мальчишке. Я видел, видел! Сам лёг ему в руку. И парень опять заулыбался – этой своей улыбкой, как будто он прямо сейчас видит того, кого бесконечно любит, а я в этой комнате только присутствую, как сломанный стул – меня почти не существует. Я был в ярости, но мне стало страшно. Я испугался – то ли самого шара, то ли такого счастья. То ли своего отсутствия. Я вышел.

С того дня я свихнулся на синем шаре. Всё время следил, где он, и мне казалось, что я начинаю слышать звуки его разговоров с племянником. Этот шёпот без слов не давал мне заснуть. Промучившись три ночи, я понял всё до конца и решил сказать братьям. Стоял с ними в коридоре и всё говорил, говорил: «Я знаю, что это такое, я читал! Это паразит сознания! Он лезет нам в мозги!» До сих пор не знаю, как они мне поверили. Мы втроём зашли в комнату к мальчишке. Мой слух так обострился, так отдалился от меня, что сквозь шёпот синего шара пробивались какие-то жестокие волны – так под нами, пока мы шли, трещали половицы.

Это легко было сделать. Старший вытащил шар из рук сына, мы бросили его в ржавый бидон, засыпали камнями и утопили в пруду. Всё.


Нет, не всё. Но я думал, что всё. Говорил об этом каждый день.. Братья отмалчивались, отворачивались. Даже на улице с соседями заговаривать стал. Полностью рассказать не мог, но намекал изо всех сил. Они пустили слух, что я рехнулся. Ну ещё бы, мужик под сорок по кличке Рожа, одно плечо выше другого, угрюмый, злой – прижимает соседей к забору и говорит, говорит. Про синие шары, про паразитов сознания, тонким голосом, скрипит, срывается. Что тут можно подумать?

А мальчик плакал каждый день. Я всё время слышал его плач. У него даже морщины появились – на лбу, вокруг рта. Потом притих, плакал только во сне. Или не плакал, чёрт его знает, а дышал как будто плачет.


Шар вернулся зимой, и он уже не был шаром. Ворота были заперты, дверь – изнутри, на крючок, на замок. Он не заметил. Я увидел его как огромного мужчину – под потолок ростом, совершенной красоты. Может, он и не был мужчиной. Я даже не могу сказать, был он голым или одетым, какого цвета были его глаза, какого – волосы, были ли они? Может, ничего и не было, кроме чистого света. Не знаю, что думали братья. Я сразу понял, что шар вернулся. Все замки упали перед ним, и он вошёл.

Я стал свидетелем того, как узнал его племянник, но понял, как это было, только когда пришёл мой миг принять решение. А тогда я только смотрел – и не смог удержаться на ногах, их счастье сбило меня с ног и заставило задыхаться. Перед моим носом были комья пыли, крошки, недоеденный кусок сушки, я пытался вдохнуть, не получалось, в горле пересохло, и тут я больше не смог сопротивляться. Кто бы он ни был, я больше не мог ненавидеть этот свет. Свет забирал меня к себе, я больше не мог быть сломанным стулом, на который не падает ни один луч солнца. Я тоже хотел говорить с ним.

Я стал и свидетелем того, как Старший кинулся на свет с топором. Мы всегда были очень похожи, и я до сих пор уверен, что, глядя на него в тот момент, видел своё собственное настоящее лицо. Ему было очень плохо. Всё двигалось очень быстро, и я не заметил, не успел сообразить, как получилось, что брат упал и пол залился кровью. Свет убил его. Разве свет убивает? Он открывает засовы, проходит сквозь стены, он говорит без слов, и рядом с ним мне не надо ничего, кроме него. Разве он убивает?

Мне неоткуда было ждать помощи. Ничего из того, что было во мне, накопленного, собранного за всю жизнь, не имело смысла. Я был не просто пуст – я был набит хламом. Единственный, кто мог помочь мне, был Свет, но он был убийца. Он сидел рядом с мальчишкой, как будто ничего не случилось. Я снова слышал их шёпот, а брат лежал на полу. Я хотел сидеть вместе с ними. Хотел лежать на полу вместе с братом. Хотел, чтобы всё снова было так, как бывает. Поэтому я убежал.

Следующие два дня я не помню. Не помню, как шло время, не помню себя, не помню холода. Помню только прорубь. Я сидел на льду и смотрел, как в проруби бежит вода. Её звук напоминал мне разговоры без слов, вечный поток солнечной улыбки в моём доме, то, что было рядом со мной. То, что меняло меня. То, что обмануло меня. Ничего не было, кроме меня и далёкого света, который победил меня, но не смог взять в плен. Я больше не верил в него – неправда, я не верил ему, а в него уже не нужно было верить – я знал, что он есть. Он был настолько, что меня совсем не было.

Потом он пришёл. Вдали от жилья он был ещё огромнее, выше берёз на берегу, и, наверное, если бы я лучше видел, был бы ещё выше. Свет шёл ко мне со всех сторон. Он ждал, что я ему скажу. Он слушал.

Теперь я понимаю, что мой побег и сидение у проруби были демонстративным жестом. Я звал его. Я просил его доказать моё существование. Я умолял его прийти, просил своим молчанием, своим замерзанием, своим отчаянием.

Свет молчал. Я вспоминаю – у него были черты лица. Какие-то – были. У него были движения. Он как будто и не ходил, но приближался и отдалялся, ничего не говорил. Он ждал моего слова. У него были руки.. кажется, были.

Я говорил. Я плакал ему, что он убил моего брата, что забрал племянника, не дал мне позаботиться о нём, не дал ему полюбить меня, запретил, забрал, украл. Я был жалок. Но если бы я знал, что моё решение уже стоит на пороге, я громче бы кричал, просил и матерился, сильней бы унижался, лишь бы приблизить решение.

Наступила ночь, но мне было светло. Я увидел его ответ на мои стоны. Мне до сих пор сложно объяснить, что я увидел. Ничего кроме того, что видел уже. Я снова стал свидетелем встречи его и мальчика, но на этот раз мне было видно механизм – то, как это происходило. Я видел, как любовь мальчика билась о стены нашего дома, не находила выхода, выламывала двери. Видел, как Свет вошёл к нам, и два невидимых океана стали одним. И самое главное, до сих пор непонятное: когда мальчишка посмотрел на огромного человека, тот стал зеркалом и отразил, вернул ему любовь. Я снова видел улыбку на лице моего племянника – он чувствовал себя любимым, но не понимал, что эта любовь – его собственная. Она не распылилась в холодном и пустом доме, она пропала и вернулась, потому что в доме был тот, кто возвращает любовь.

Увидел я и смерть моего брата и не нашёл отличий в работе механизма. Я видел, как ненависть вырвалась из него, как она отразилась в глазах Света и полетела обратно, как брат упал, поражённый своей яростью, потому что в доме был тот, кто возвращает ненависть.

Я видел, он не убивает. Он, может быть, и не любит – не так, как мы. Неважно. Все время, пока я замерзал у проруби, любовь была рядом со мной. Я видел ее своими глазами, хотя и не могу рассказать, как она выглядела. Свет уже не был мужчиной, не был женщиной. Он был движением, сияньем, пониманьем. Он был со мной, и если бы я знал, что за решение стоит на пороге, я бы умолял его не дать мне решить так, как я скоро сделаю это.

Но я принял решение.
- Больше всего на свете я хотел бы навсегда остаться здесь. Всё равно, живым ли, мёртвым, только с тобой. Если останусь, я стану воздухом, который существует только чтобы любить тебя, почвой, чтобы держать тебя, водой, чтобы походить на твою речь. Я стану пространством вокруг тебя – меня опять не будет. Поэтому я принял решение.
Я люблю тебя. Не возвращай мне эту любовь, пусть она рассеется по миру. Я должен всё потерять. Я выбрал стать таким, как ты. Не воздухом, не землёй, не этим бессловесным шёпотом огромной любви к тебе. Я хочу уйти и жить без тебя. Жить дрянным стариком, одиноким, потерянным. Сохнуть. Сдохнуть. Создать в себе то, чего сейчас во мне нет – оно только в тебе. Я должен получить это сам.

И тут Свет шагнул в прорубь. И я увидел, что у него всё-таки есть руки. Дело было не в том, что у него не было облика, а в том, что я не мог на него смотреть. Когда он почти полностью ушёл под воду, рука ещё секунду держалась за лёд, и я её видел.
Он достал мне в подарок льдинку с самого дна – оттуда, откуда я решил начать жить заново. Она не растаяла в его руке, а изменила очертания, стала как прозрачная колба с белой спиралью внутри. Она до сих пор со мной и никогда не растает. Свет достал из проруби мою судьбу. Я отказался стать частью воды, и никакое тепло не властно надо мной. Я буду льдом, пока не стану светом.

Он вывел меня на дорогу. Мы постояли рядом с автобусной остановкой, потом он исчез, или я исчез для него. Много дней спустя мне случайно сказали, что видели меня в тот день из маршрутки. Я плакал и целовал кому-то руку, они не разглядели кому.

Я жил один, потом пошёл к людям. Многое делал, о многом молчал. Никаких решений с тех пор не принимал, всё выполнял единственное, принятое тогда, у проруби.

Сегодня я последний раз вспоминаю предысторию и говорю – если это был я, то я заслуживал любви. Но я не чувствую ни любви, ни горя, ни родства с тем человеком, потому что сегодня утром в своем дневнике я наконец-то смог написать о чувстве, которое испытываю всё чаще. Точнее, так и не смог написать о нём. Я зачеркнул слово «сверхрадость» – оно не подошло – и нарисовал пирамиду, уходящую за край листа, из воздуха и синего пламени.
Tags: сказки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments