midori_ko (midori_ko) wrote,
midori_ko
midori_ko

Птицы в пекарне

...хотел нацарапать что-то на стене нашей общей памяти, да забыл, что, и застрял на полпути, поскольку сам я уже не там и сюда не вернулся, и витаю где-то в небесах, и жду неизвестно чего. Всё, однако, закончилось благополучно: ведь я, вопреки всему, существую, ведь я, несмотря ни на что, живу. Хотя разве я могу быть благополучным завершением какой бы то ни было истории?

Тадеуш Конвицкий




Птицы в пекарне. История, которой я не знаю и никогда не узнаю. Место говорит со мной на неизвестном мне языке, его речь обступает меня со всех сторон и, как храм, поднимается кверху колоннами, выступами, органными трубами. Я не понимаю, о чём говорят мне извёстка и ветер, своды арочных окон, движение птиц. Их речь слишком велика для меня - но я чувствую её повелительное наклонение. "Иду сюда. И ты иди сюда. Отсюда и спасу тебя, - говорит голос, - выведу наружу. Ты не возьмёшь ничего, вынесу тебя голой. Ни камня с собой не разрешу, стекляшки от чашки, дизельной обтирки - тряпки с зайцем из сарайки. Ты даже не вспомнишь, что вы нашли там под тряпками. Никогда до конца не поверишь, ни во сне, ни наяву, не повторишь слова - будешь видеть, как шевелятся те губы, но слов с собой не дам, не унесёшь. Ты будешь знать красоту и ужас, но забудешь их исток. Помнить не дам - ты станешь знать их сразу, чувствовать родину всюду и навсегда. Я впечатаю это. Вложу в тебя пространство, и когда ты примешь правильное положение, пекарня откроется тебе, арки будут свободны, и птицы в них".

Вряд ли он говорил именно это - и вряд ли мне. Но то, что мне послышалось тогда, я перевела жизнью, я перевела его в свою жизнь, и жизнь, услышав, приняла очертания сказанного и несказанного.

Пекарня вряд ли была пекарней, и долгая дорога к ней была долгой только для меня. Картины льда на реке, когда он выглядывал под ногой по пути туда, можно было смотреть, как кино в клубе - он всегда стоял пустым, но дважды туда привозили кино, среди разных видов безмолвия оно было таким ярким наваждением, что затягивало в себя полностью. Я помню, как вошла в экран и шла по снегу вдоль деревьев. Снег, объёмный, как во сне, наполнял мне руки и ноги, а где-то далеко был голос - не повторяй мне имя той, которой память - мука жизни, как на чужбине - песнь отчизны изгнаннику земли родной. Там что-то происходило, на экране, а я была сбоку всего, в своём иллюзорном лесу, и понимала, и не понимала, что этот миг не повторится, что песня невозвращения - дай мне сказать, не молчи - моя, что песня изгнания, любого детства, любой потери будет мне известна, когда я выйду из заэкранья, из эпицентра синего, белого снега.

Дорога должна быть долгой. Я хочу пройти по углам и укрытиям того мира, которого нет ни на карте, ни в моей жизни. Единственный способ вернуть его - говорить вслепую, в закрытые двери высотой до неба, где делает круг вертолёт, глубиной до подземного жёлтого льда, его безумного кино под ногами. Рваная, обгоревшая книга памяти лежит на льду прошлого. Её страницам холодно.

Что было там сто лет назад? Золотая лихорадка. "Когда-то и арбузы выращивали", - говорил пьяный геолог, а я не могла ни вспомнить вкус арбуза, ни представить время. Руины вдоль дороги казались тысячелетними дворцами. Заходить в них было нельзя, но я давно научилась делать всё, что нельзя, мыслью. Окна пустоты, стены молчания. Не повторяй мне имя той... она не слышит моих клятв, она лежит в беспамятстве под новыми постройками, под колёсами вездеходов. Любить надо мне.

По вертолётному полю. Мимо конторы, мимо сараев, вверх. Мимо пустого дома, где Сашка упала и щепка воткнулась ей в руку. Мимо разрушенных зданий, смысла которых я никогда не узнаю. Все они - мои родители, прародители, краеугольные вещи прародины. Я их единственный потомок, во мне их кровь, их коды, это они создали и отпустили меня.

Мы входим в пекарню, чтобы испечь хлеб. Летом его пекут на улице, в печке, сделанной из бочки, но сейчас мы входим в ничей дом, чтобы испечь хлеб здесь, где никто не живёт. Пока мы шли, закончилась зима. Белые церкви окон открываются нам навстречу, в каменных узких арках весна и ветер. Он не каменный, понимаю я. Он мраморный. Его стены сложены из бело-голубых кусков воздуха, остывшего до камня. Перед окнами хочется встать на колени, и солнце, которого не было, заходит внутрь. Топится белая печка до потолка. Мы наполняем старинные железные формы тестом. Больше нет никакого дела. Страх уходит, голод засыпает, понемногу пахнет хлебом, нужно ждать - и прилетают птицы. Потолок поднимается, мрамор сияет. Воздух наполнен птицами, их хоровым посланием, многоголосием их теней и путей.

Те, кто там был, забыли это. На земле нет никого, кроме меня, кто помнит.

Может, голос сказал другое? Я заберу тебя отсюда очень скоро, вынесу раздетой, испорченной, живой. Не оставлю тебе ни корочки, ни крупицы. Ты сама воссоздашь себе память. Скажи, если сможешь сказать. Войди в экран, как снова в Тулдунь, в её любимую воду, стань фильмом. Испеки хлеб, возведи арки. Синие тени птиц на твоём лице. Останови плёнку. Смотри - твоё лицо.


Первая часть - http://midori-ko.livejournal.com/537446.html
Вторая - http://midori-ko.livejournal.com/598439.html
Tags: тексты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments