Декабрьская книга. How to keep
Жизнь представляется мне состоящей из сложного. Она такая же, как полёт во сне - на границе тяжести с невесомостью, когда я нелепо прыгаю и зависаю, удерживаю летучесть, длю её, как будто жму на мысленную кнопку - и тут же тяжелею и шлёпаюсь обратно. Поднимать воображаемое тело силой мысли там - так же невыносимо сложно, как трудно здесь распознавать счастье без запоздания, узнавать и приветствовать мир лицом к лицу, а не постфактум в своих воспоминаниях, греться у огня, ещё горящего, а не у очага, нарисованного на стене каморки папы Карло. Помню, как я впервые выиграла в этом соревновании времени с восприятием, когда лет в пятнадцать вышла гулять с собакой, остановилась возле дома с аркой, у его кирпичного бока. Посмотрела на микроскопические пылинки снега, на то, как они светились в белом, ничего не понимающем и никому не понятном утреннем свете, и поклялась - запомню их навечно. Собака потом попала под поезд, да и меня прежнюю переехало возрастом и опытом. Может, только эти снежинки, ничего не значившие, теперь и связывают меня с самой собой.
Красота ничего не значит. Это не более чем ход в сложной игре быстродействия и взаимодействия. Поймай меня. Пойми. Если заметишь и запомнишь, ты победишь - и будешь знать, что ты победитель. Забудешь - никогда не спохватишься, не догадаешься, что проиграла. Разожмёшь руки - уронишь мгновение и сама покатишься в небытие. Вы с красотой держите друг друга, друг другом дышите и существуете, либо обе пропащими копейками сгинете в подвале небытия, где ничего нет.
Это сложно, но понятно. Моё условие, чтобы иметь смысл, чтобы оторваться от земли, - надо хранить, копить, собирать красоту, она будет уходить сквозь пальцы, а я буду ловить и удерживать, стану ею и разрешу ей забрать меня. Кто так сказал? Не знаю. Мне никто ничего такого не говорил, кроме Джерарда Мэнли Хопкинса («Hоw to keep - is there any any, is there none such, nowhere known some, bow or brooch or braid or brace, lace, latch or catch or key to keep back beauty, keep it, beauty, beauty, beauty, … from vanishing away?»
В этот раз красота почти ускользнула. Раскинув руки, как чучело, я ловила её в снегах и соснах, и всё мне казалось - слишком обыкновенно, заурядно, серо, сонно, слишком пустынно, ни тебе феерии, ни фейерверков. И всё же я успела. Пока мгновение длилось, я сомкнула руки и открыла глаза, ощутила серебро и лёд, услышала тонкий звон колокольчика над дверью, увидела цвет пушистого белого дыма в тёмно-сером тёплом зимнем небе. Это было оно, то самое, ради чего. Ради чего я.
...Уж сколько раз твердили миру, что Пинтерест - в Пинтересте (а Инстаграм - в Инстаграме!), да только всё не впрок. Пришли выходные, и я уже не могла справиться с тягой к фотосессии. Представлялось яркое солнце, синее небо, ослепительный снег, буржуйский кофе в благородной кружке, красивые руки, плед крупной вязки. Плед, кстати, был - он же Хюгге, он же Неприступный Преступный Миллиардер (умеет подросток пледы называть). Солнце с утра тоже было. Оно было такое большое и счастливое, что пренебречь фотосессией казалось предательством. Я достала рюкзак и стала запихивать Неприступного. Плед не лез. Я взяла рюкзак побольше. Потом - чемодан. Потом - 70-литровый рюкзак, который как бы сообщал мне всем своим форматом: «Ты не турист, ты завтрак туриста». Плед не лез. В моём воображении рушились, как карточный домик, все элементы фотосессии - мороз падал на солнце, снег - на день чудесный, кофе - на друг прелестный и так далее. Пинтерест с Инстаграмом замерли в ожидании. Тут я поднажала коленом, и Неприступный Преступный кое-как, преодолевая себя, упаковался в Завтрак Туриста. Пришло время бежать на вокзал.
Трамвай аплодировал, когда я зависла на подножке с двумя рюкзаками (весь объём Завтрака Туриста заняла моя мечта о фотосессии, а собственно завтрак и прочее пришлось трамбовать во второй). Электричка была нейтральна - видала она и не такое. И вот через полтора часа мы кубарем выкатились на платформу станции Таёжный. Я заозиралась - где-то здесь, как мне казалось, рука об руку ждали нас Инстаграм с Пинтерестом, чтобы среди гламурных берёзок обустроить фотосессию.
Солнца больше не было. Пейзаж выглядел так, будто солнца вообще никогда не существовало. Постапокалиптически серое низкое небо глядело хмуро, как бы спрашивая: «Как вас сюда занесло?» Вместо тропы нас ждал первобытный снег. Дом вымерз напрочь. Вода представляла собой десятилитровый ледяной булыжник. Я пошла на реку, но не нашла прорубь. Долго ходила по берегу. Нашла экс-прорубь. Долбала по ней разным. Экс-прорубь отказывалась от сотрудничества. Смеркалось. Я уже выглядела как отпетое местное привидение - Синяя Тётка с Канистрой. Звуки бесплодного долбания бодрили постапокалиптический пейзаж, наполняя его деятельным унынием неудачницы. Пинтерест с Инстаграмом (белые душегрейки с ручной вышивкой, меховые сапожки, глинтвейн у камина) хихикали где-то вдали. Я же долбала, пока не задолбалась.
Что ж. Ща будем топить печку, а потом - топить снег, - решила я наконец и пошла домой, не продолбав (точнее, продолбав, но в переносном). Марта тем временем завернулась в плед так, что оттуда ничего не торчало, и включила Олега Медведева. Честно говоря, я не помню беспонта, который у нас обошёлся бы без песен Медведева. Это единственный источник героического духа, доступный нам в любой ситуации. «Я верю, ищущий да обрящет», - злорадно спел Мартин телефон, когда я появилась на пороге с пустой канистрой. Теперь каждое моё движение сопровождалось саундтреком. Набираю снега в кастрюлю - «Видишь, как ни крути - тысячи дорог в каменный век...» Громыхаю об пол охапкой сырых и тяжёлых осиновых дров - «Дело пахнет осиной - вервольф, ты должен остаться извне». Печка потребовала танцев с бубном (в виде жидкости для розжига). Марта по-английски ушла в два пледа и спальник. Я сидела в темноте со свечкой и печкой, слушала музыку и была так счастлива, как может только человек, окончательно затерянный в лесах, снегах, горах и реках глухой ночью на глухой окраине. Никому не нужна, никому не должна. В моих лесах, в моих снегах. Пока здесь никого нет, я могу присвоить это - никто не оспорит моё обладание. Мои следы, мои дрова, моё пламя. «Пусть это будут мои вещи, только мои», - так говорила Агата, когда была совсем маленькой, и я повторю вслед за ней.
Я привезла ноутбук, чтобы посмотреть «Первый мститель. Противостояние». Марте разрекламировала, что там Питер Паркер навешает Человеку-Пауку (Человека-Муравья имела в виду), так что она была готова к любому сюрреализму. Образ Человека-Паука, который навешал себе же самому, отчего-то был мне знаком. Противостояние меня с печкой по драматизму не намного уступало этой картине. Осиновые дрова просохли наконец и нормально загорелись. Проснулась Марта. До двух ночи мы топили печку и смотрели кино. Я всё время выбегала за дровами прямо в футболке. Шёл снег, мелкий и быстрый, как дождь, и было тепло и так темно, что луч фонарика терялся в этой тьме и ничего не освещал. Ешё темней, выпуклые, чёрные на чёрном, уже не виднелись, но и не терялись - как-то ощущались ветки сосен над головой. Вдалеке горел фонарь над ночной платформой. Никого не было вокруг, и никогда не было, и никогда не будет.
Солнце так и не взошло над нами, и небо не стало синим. Печка погасла к утру, еда кончилась. Я помахала лопатой, прокапывая Путь Санты, а то вдруг застрянет со своими толстыми оленями. Мы нарядили самую красивую, потому что живую, ёлку под рождественские гимны и коэновскую «Аллилуйю». Напоследок я сфотографировала своё отражение в ёлочном шаре между домом и ёлкой - встрёпанная, со вчерашнего ещё дня перемазанная сажей кукушка. Пинтерест с Инстаграмом не одобрили, но смирились.
Красота ничего не значит. Это не более чем ход в сложной игре быстродействия и взаимодействия. Поймай меня. Пойми. Если заметишь и запомнишь, ты победишь - и будешь знать, что ты победитель. Забудешь - никогда не спохватишься, не догадаешься, что проиграла. Разожмёшь руки - уронишь мгновение и сама покатишься в небытие. Вы с красотой держите друг друга, друг другом дышите и существуете, либо обе пропащими копейками сгинете в подвале небытия, где ничего нет.
Это сложно, но понятно. Моё условие, чтобы иметь смысл, чтобы оторваться от земли, - надо хранить, копить, собирать красоту, она будет уходить сквозь пальцы, а я буду ловить и удерживать, стану ею и разрешу ей забрать меня. Кто так сказал? Не знаю. Мне никто ничего такого не говорил, кроме Джерарда Мэнли Хопкинса («Hоw to keep - is there any any, is there none such, nowhere known some, bow or brooch or braid or brace, lace, latch or catch or key to keep back beauty, keep it, beauty, beauty, beauty, … from vanishing away?»
В этот раз красота почти ускользнула. Раскинув руки, как чучело, я ловила её в снегах и соснах, и всё мне казалось - слишком обыкновенно, заурядно, серо, сонно, слишком пустынно, ни тебе феерии, ни фейерверков. И всё же я успела. Пока мгновение длилось, я сомкнула руки и открыла глаза, ощутила серебро и лёд, услышала тонкий звон колокольчика над дверью, увидела цвет пушистого белого дыма в тёмно-сером тёплом зимнем небе. Это было оно, то самое, ради чего. Ради чего я.
...Уж сколько раз твердили миру, что Пинтерест - в Пинтересте (а Инстаграм - в Инстаграме!), да только всё не впрок. Пришли выходные, и я уже не могла справиться с тягой к фотосессии. Представлялось яркое солнце, синее небо, ослепительный снег, буржуйский кофе в благородной кружке, красивые руки, плед крупной вязки. Плед, кстати, был - он же Хюгге, он же Неприступный Преступный Миллиардер (умеет подросток пледы называть). Солнце с утра тоже было. Оно было такое большое и счастливое, что пренебречь фотосессией казалось предательством. Я достала рюкзак и стала запихивать Неприступного. Плед не лез. Я взяла рюкзак побольше. Потом - чемодан. Потом - 70-литровый рюкзак, который как бы сообщал мне всем своим форматом: «Ты не турист, ты завтрак туриста». Плед не лез. В моём воображении рушились, как карточный домик, все элементы фотосессии - мороз падал на солнце, снег - на день чудесный, кофе - на друг прелестный и так далее. Пинтерест с Инстаграмом замерли в ожидании. Тут я поднажала коленом, и Неприступный Преступный кое-как, преодолевая себя, упаковался в Завтрак Туриста. Пришло время бежать на вокзал.
Трамвай аплодировал, когда я зависла на подножке с двумя рюкзаками (весь объём Завтрака Туриста заняла моя мечта о фотосессии, а собственно завтрак и прочее пришлось трамбовать во второй). Электричка была нейтральна - видала она и не такое. И вот через полтора часа мы кубарем выкатились на платформу станции Таёжный. Я заозиралась - где-то здесь, как мне казалось, рука об руку ждали нас Инстаграм с Пинтерестом, чтобы среди гламурных берёзок обустроить фотосессию.
Солнца больше не было. Пейзаж выглядел так, будто солнца вообще никогда не существовало. Постапокалиптически серое низкое небо глядело хмуро, как бы спрашивая: «Как вас сюда занесло?» Вместо тропы нас ждал первобытный снег. Дом вымерз напрочь. Вода представляла собой десятилитровый ледяной булыжник. Я пошла на реку, но не нашла прорубь. Долго ходила по берегу. Нашла экс-прорубь. Долбала по ней разным. Экс-прорубь отказывалась от сотрудничества. Смеркалось. Я уже выглядела как отпетое местное привидение - Синяя Тётка с Канистрой. Звуки бесплодного долбания бодрили постапокалиптический пейзаж, наполняя его деятельным унынием неудачницы. Пинтерест с Инстаграмом (белые душегрейки с ручной вышивкой, меховые сапожки, глинтвейн у камина) хихикали где-то вдали. Я же долбала, пока не задолбалась.
Что ж. Ща будем топить печку, а потом - топить снег, - решила я наконец и пошла домой, не продолбав (точнее, продолбав, но в переносном). Марта тем временем завернулась в плед так, что оттуда ничего не торчало, и включила Олега Медведева. Честно говоря, я не помню беспонта, который у нас обошёлся бы без песен Медведева. Это единственный источник героического духа, доступный нам в любой ситуации. «Я верю, ищущий да обрящет», - злорадно спел Мартин телефон, когда я появилась на пороге с пустой канистрой. Теперь каждое моё движение сопровождалось саундтреком. Набираю снега в кастрюлю - «Видишь, как ни крути - тысячи дорог в каменный век...» Громыхаю об пол охапкой сырых и тяжёлых осиновых дров - «Дело пахнет осиной - вервольф, ты должен остаться извне». Печка потребовала танцев с бубном (в виде жидкости для розжига). Марта по-английски ушла в два пледа и спальник. Я сидела в темноте со свечкой и печкой, слушала музыку и была так счастлива, как может только человек, окончательно затерянный в лесах, снегах, горах и реках глухой ночью на глухой окраине. Никому не нужна, никому не должна. В моих лесах, в моих снегах. Пока здесь никого нет, я могу присвоить это - никто не оспорит моё обладание. Мои следы, мои дрова, моё пламя. «Пусть это будут мои вещи, только мои», - так говорила Агата, когда была совсем маленькой, и я повторю вслед за ней.
Я привезла ноутбук, чтобы посмотреть «Первый мститель. Противостояние». Марте разрекламировала, что там Питер Паркер навешает Человеку-Пауку (Человека-Муравья имела в виду), так что она была готова к любому сюрреализму. Образ Человека-Паука, который навешал себе же самому, отчего-то был мне знаком. Противостояние меня с печкой по драматизму не намного уступало этой картине. Осиновые дрова просохли наконец и нормально загорелись. Проснулась Марта. До двух ночи мы топили печку и смотрели кино. Я всё время выбегала за дровами прямо в футболке. Шёл снег, мелкий и быстрый, как дождь, и было тепло и так темно, что луч фонарика терялся в этой тьме и ничего не освещал. Ешё темней, выпуклые, чёрные на чёрном, уже не виднелись, но и не терялись - как-то ощущались ветки сосен над головой. Вдалеке горел фонарь над ночной платформой. Никого не было вокруг, и никогда не было, и никогда не будет.
Солнце так и не взошло над нами, и небо не стало синим. Печка погасла к утру, еда кончилась. Я помахала лопатой, прокапывая Путь Санты, а то вдруг застрянет со своими толстыми оленями. Мы нарядили самую красивую, потому что живую, ёлку под рождественские гимны и коэновскую «Аллилуйю». Напоследок я сфотографировала своё отражение в ёлочном шаре между домом и ёлкой - встрёпанная, со вчерашнего ещё дня перемазанная сажей кукушка. Пинтерест с Инстаграмом не одобрили, но смирились.