Опавшие листья у изголовья (4)

*
- Ставь! - кричу я. Сумка очень тяжёлая. Играют волны, ветер свищет, и Марта гнётся и скрипит. - Ставь, говорю, ставь...
- Илокок, - кротко отвечает она.
- Чтооо?
Марта - робко, вопросительно, с надеждой, что пойму:
- Илокок?
- Я сошла с ума, да? Какой илокок, что такое илокок? Почему я говорю «ставь», а ты отвечаешь «илокок», что вообще происходит?
Марта с хорошо скрытой жалостью:
- Стафилококк.
Занавес.
*
Ходили по байкальскому льду параллельно краю. Видели выцарапанный на стене дагаз и каменного дракона. Видели велосипедистов во льдах и упряжку из десятка хаски, которым водитель (руководитель? погонщик?) играл на губной гармошке, а две собаки, запряжённые впереди, пели. Сюрреализм в марсианских пейзажах.
*
Видела такую хорошую гору под вечным солнцем, что захотела дать ей имя. Сообразила, что это одна из наиболее подходящих лично мне форм тайной любви. Вспомнила всё и всех, кому давала имена, проверила, в каких из них по-прежнему есть жизнь, удивилась.
*
Нашла на балконе горшок кота. Очень не хватает кота. Всегда теперь будет не хватать. Рядом с горшком, как бы намекая, лежал почвогрунт. Посадила цветы в горшок кота, пошла смотреть фото лысых котов - ностальгировать. Показываю Марте одно, особенно лысое. «Наша кыса pink edition», - резюмирует она. Ей тоже кота не хватает.
*
Гуляли с собакой-колбасоидом. Колбасоид в хорошем смысле озверел от солнца, снега и свежего воздуха, скакал, носился, его смешно заносило на поворотах. Мы обогатили ряд коммунарских фразеологизмов «пожаловать к рыбе», «пожаловать к жабе» и «пожаловать к йети» (мы пожаловали ко всем и были с ног до головы мокры, грязны, заснеженны) ещё одним - «пожаловать к Плющенко». Это когда стоишь посередине наледи и понимаешь, что ты, к сожалению, вообще не Плющенко, а навык-то востребован.
*
Пытаемся где-нибудь присесть и пообедать, но жидкая грязь, лужи, тающие снега против. Наконец залезаем на высокий откос у дороги.
- Девочки, доставайте, у кого что есть! Сейчас у нас будет пикник на обочине...
- ...жизни!
- Ладно, не хотите на обочине - пусть будет на склоне...
- ...лет.
*
Видела самое красивое в мире. Весь снег на скале растаял, и по каменным ступеням сверху сразу во все стороны прыгают малые водопады. Светит солнце, светит небо, светит зелёный мох. Вода звенит и шепчет, сотней голосов капля за каплей рассказывает: «Зима тревоги нашей миновала!»
Если бы я тогда знала про карантин, я бы попросила у этой скалы эстетического убежища.
*
...И тут прямо передо мной нагло всплывает кусок рекламы: «Весна - не время для тусклых и безжизненных»... Они издеваются, да?
*
Поймала себя на бессознательной деятельности: с утра, оказывается, хожу и на мотив «Когда б имел златые горы» распеваю: «Любил и я в былые годы в невинности души моей и бури шумные природы, и бури тайные страстей. Но красоты их безобразной я скоро таинство постиг, и мне наскучил их несвязный и оглушающий язык». Заливисто получается. Разухабисто.
*
Смотрю на верхушки деревьев и слушаю звуки. Это ветер перебирает вещи мира одну за другой. Скрипит петух на трубе. Он почти переломился пополам и вместо того чтобы кружиться, кланяется. Еле слышный звук, насекомый и бумажный, издаёт клочок бересты на тонкой берёзе. Ветер трогает бирку чайного пакетика, она стучит о бок чашки так тихо, что никто бы не услышал, но я слышу. На сирени качается прошлогодний лист, ветку обвивает сухой стебель хмеля, изогнутый в форме скрипичного ключа. Ветер приходит ко мне, гладит по голове и снова уходит вверх, на верхушке далёкого дерева трогает перья сороки, потом идёт к соснам, качает их ветки над домом. Он ходит кругами и говорит звуками предметов, к которым прикасается. Я только на следующий день пойму, что он был разумен и что я могла спросить его имя и получить ответ. Но пока до меня не доходит. Сижу в калошах на босу ногу, с чаем и сухарём, смотрю на верхушки деревьев.
*
- Если тебе не трудно, включи, пожалуйста, окно.
- Вчера ты просила меня разуть одеяло. Весело живём.
*
Во сне стою на троллейбусной остановке в центре города. Ничего не происходит, и я ничего не делаю, просто смотрю. В Центральном парке, который сначала был кладбищем, а потом опять им стал, снова есть колесо обозрения - на фоне багровых туч и тёмно-фиолетовых гор-десятитысячников оно выглядит хрупким и грустным и ничем не противоречит могилам. Горы покрыты снегом, на них растёт чёрный диагональный лес, а у нас, внизу, весна. На остановке висит объявление о перфомансе балетной группы «Двадцать лермонтовых», девушки несут яркие детские водяные ружья, судя по разговору - идут в гости, мальчишки смеются над афишей, один из них выкрикивает: «Да я сам - десять лермонтовых!» Я стою на остановке, в руках старая тетрадь без обложки, и я записываю на пожелтевших листах в клетку всё что вижу. Листы похожи на высохшие листья, они немножко рвутся по краям, а я пишу «All those moments will be lost in time like tears in rain like tears in rain tears in rain in rain» и никак не могу закрыть тетрадь, остановиться, и уже начинаю догадываться, что это за тетрадь такая и почему я не могу поставить точку, но тут звенит будильник и я просыпаюсь, чтобы продолжать писать то же самое здесь.
All those moments will be lost in time like tears in rain like tears in rain in rain